ЖЕСТ

Алексей Беляев-Гинтовт, художник:

«Эта выставка в Крокин-Галерее представляет, на первый взгляд, старые работы. Это 86-90 годы, с одной стороны. С другой стороны, их никто никогда не видел - и в этом смысле они новые. Это рассказ о времени, о себе. В первую очередь о времени, ну и во вторую - о себе.

Это время предгрозовое, время во всех смыслах чудовищное. Я к тому времени уже поселился в выселенном доме, лишённый документов. Я был абсолютно асоциальный тип, здесь же проживали такие же асоциальные типы. Таким образом, простор для эксперимента вопиющий. Наша мастерская находилась в доме на Кропоткинской в Чистом переулке с видом на Кремль. Огромное помещение, довольно неожиданные соседи, соратники, единомышленники&hellip Таким образом, вся полнота бытия. Удивительные события, восхитительные женщины и постоянное чувство того, что в любой момент может случиться непоправимое. Ясно было, что Империя катится к концу. Мы, конечно же, экспериментировали со взрывчаткой. Дважды я горел, второй раз очень сильно. И в тоже время я занимался графикой, не посягая на живопись никогда в своей жизни. Я решил, что для меня последней инстанцией будет белый лист, что все прочие перформансы и иные проявления - все же явления вспомогательные, что мой ответ художника так или иначе останется на плоском белом листе. Что бы ни произошло - всю невиданную мощь происходящего я должен оставить на этом листе.

Я много экспериментировал с различными видами графических материалов, и в какой-то момент стал замечать, что оставляемые мною отпечатки на полях, то, что для любого рисовальщика помеха, может быть самостоятельной фактурой. Отпечатки кожи наряду с другими графическими фактурами, схемами, масштабными системами, человеческая кожа со всем, что стоит за нею - здесь и линии жизни, и след жеста, и сама по себе абсолютно уникальная на фоне иных графических систем, структура... Таким образом, я заинтересовался жестом. Ну а дальше уже фиксация жеста и запись сиюминутных состояний. В качестве нотного листа предлагается лист бумаги, а затем рукой, увлажненной офсетной краской, я оставляю этот отпечаток и «сиюминутное» запечатлеется.

Теперь уже считаю, что не случайно ко мне попало несколько брошюр Сергея Волконского, который в начале века предпринял исследование жеста. Будучи предводителем Императорских театров, он совершил кругосветное путешествие. Особенно его заинтересовал бутанский теневой театр. В конце концов, он к 14 году систематизировал свои представления о жесте, о жесте в традиции, о поведении актера на сцене в некие таблицы, подлинники которых мне попались в театральной библиотеке. Так, он исследовал суть человеческого жеста, его происхождение, его начало, его передаточный плечевой глаз, вслед за тем глаз локтя и кисть, каким образом происходит рождение и передача, и выражение жеста, и весьма подробные таблицы он разработал. В 20-е годы он, как ни парадоксально, сотрудничал с советской властью и принял участие в разработке и исследовании жеста теперь уже пролетарского театра, пригодились его наработки от имени традиции. Он оказал немалое влияние, как я потом узнал, на пролетарский театр, на «встречу человека с машиной» как на одну из стратагем пролетарского театра, и в прикладные дисциплины, в конструировании предметов быта, в закладки модулей интерьеров советского жилища. Человек, понятый и как машина, и как механико-биологический объект.

Итак, если первая линия того времени, первая стратегия была посвящена жесту как таковому, его фиксации, то вторая линия, которая одновременно с тем осуществлялась - это фигуративное изображение, в частности, советское фигуративное изображение. Я превращал в трафареты советские плакаты разных эпох. Вообще говоря, таких плакатов было несколько сотен. К сожалению, уцелело совсем немного. И затем динамическими рядами пропечатывал проект этого трафарета, советские плакаты 20-х, 30-х, 40-х, 50-х, 60-х. 70-х и 80-х годов. Таким образом, я буквально наощупь, веря в то, что линии жизни имеют место, буквально наощупь различные эпохи погружал в себя. Не только политический плакат, но и плакат строительный. Здесь, например, представлена «Философия общего дела» Федорова, как я ее тогда в 87 году понимал, первый раз прочтя эту книгу. Здесь различные образы по преимуществу из советских плакатов по строительной технике. Таких листов тоже было великое множество. Они большой белоснежный объем заполняли весь, т.е. все стены были покрыты. Своеобразная инсталляция 87 года, теперь довольно странно это видеть. Странно, что уцелело. Еще больше я удивился недавно, получив этот лист, где карта Евразии в 87 году была мною ощупана, где черным обозначены коррозивные воды океана, Атлантика, противостоящая нам и белая Евразия - образ Родины, 87 год, представьте мое изумление.

Здесь представлены различные графические эксперименты до того, как я нашел собственно свою ручную печать. Вот, например, эксперимент с шариковой ручкой. Здесь мы видим в профиль - гора Карадаг и четыре дирижабля, покидающие ночью безлунные склоны Карадага. Вот в этой дуге я в 86 году заложил теорему Ферма. Это была такая загадка для посвящённых, и вот здесь мы видим профиль горы Карадаг, а в тоже время представлен план этой же горы. Таким образом, пространство выворачивается. Здесь тоже различные графические эксперименты, я помню, многое тогда шифровалось. Вот здесь, например, Обри Бердслей, я в 19 лет соперничал с ним, мне очень важно было перерисовать Обри Бердслея. Я делал современные сюжеты, но в его технологии. Но, к сожалению, сохранились не лучшие. В конце концов, я, заточив на матовом стекле тонкое перо, делал вещи, на мой взгляд, не хуже. Очень мало что сохранилось. И то, что здесь некая вполне себе фигуративная битва случается&hellip Она зашифрована, тогда многое шифровалась. Одно из наших объединений называлось «группа «Камуфляж»». Огромное значение придавали непрямым воздействиям, облучению зрителя без тог,о чтобы он был предупрежден о происходящем. Вот здесь, например, под видом горы - голова Сергея Ануфриева. Вот здесь я портретировал собеседницу&hellip Если приглядеться - вот здесь профиль, здесь грудь, а здесь вот ее фигура. Она стоит наряду с другими элементами, здесь присутствует тайно от нас еще один элемент. Если смотреть - все тот же Ануфриев, по невероятному совпадению, а здесь тоже достраивается определённая военно-спортивная структура. Мы уделяли огромное внимание невидимому.

Таких силуэтов я изготовил несколько сотен. Каждое утро, или если утро приходилось на вечер, а то и на ночь, я начинал с того, что изготавливал два-три-четыре таких портрета. Записывались состояния, когда есть силуэт, и он определённым образом заполняется. Вот здесь, например, лучевой и локтевой глаза представлены, здесь обозначено сердце открытое&hellip Здесь эта же ситуация усложняется минус-формой, здесь мало того, что заполняется некий силуэт, он же, если приглядеться, имеет и минус-форму. Их было много сотен, сохранились единицы. Еще и потому, что однажды в самую короткую ночь 22 июня 91 года я привязал их на длинный леер вдоль Крымского моста и потом перерезал его. Весь массив рухнул и уплыл по Москва-реке. То, что сохранилось, сохранилось чудом.

Важно помнить в ходе этого рассказа, что параллельно мы экспериментировали со взрывчаткой. Я говорил бывшим соученика по институту о том, что советской власти, вероятно, осталось год-два. Они смеялись надо мной, в лучшем случае меня принимали за сумасшедшего. «СССР - вечен, тысячу лет, тысячу лет, ну, пятьсот»&hellip Даже неформалы, с которыми я 88-м-89-м году активно взаимодействовал, отказывались верить. СССР производил впечатление вечного. Я не был врагом советской власти, не был ее идеологическим врагом. Но то, что дело близится к концу - это мне было совершенно очевидно. И эти двойники, вот эти странные помощники, они были свидетельством того времени, выходило нечто по-настоящему большое. И важно помнить, что все это время я экспериментировал со взрывчаткой».